Ну вот, друзья мои, по случаю лета, наполненного солнцем и ветром,я сейчас вам расскажу, как однажды был не совсем трезв в Болгарии. И не надо, я понимаю, тут не просто взгляд ебаногоочарованноготуристасбабломвкарман е, я знаю, как херово там у вас, а у нас тут деньги, стриптиз и вообще. Ну.. я пишу о себе, любимом, в конце-то концов. И с баблом проблемы. И если кто-то думает - ну задолбал он уже со своим Балканами! - то это неправильно и вообще ваши собственные комплексы. О любви я пишу, вот что.
(О как - ебаноГО! оцените, графоманы)
И вот стоял я в сумерках на берегу моря и пытался объяснить одной гречанке, что я чувствую. Чувств было много. У молодой гречанки из Салоник были чудные усталые темные глаза на поллица, которые напоминали мне о школьных уроках истории и каких-то расписных черепках, нос, ну вот ей-богу по всем правилам переходящий прямо в лоб, и чудный голос, которым она последние четыре часа развлекала посетителей созопольского ресторана. Ко всему этому богатству прилагались четыре грека, знойно играющие на бузуки и поющие сладкими умоляющими голосами. По-английски они понимали только выражение "ок".
Не то чтобы у меня к этому моменту язык заплетался от ракии, нет. Просто английские слова повылетали из головы, все время лезло вездесущее болгарское "всичко" ну и пр. А усталая гречанка терпеливо и вежливо ждала, когда я закончу свою несвязную любовную песнь. Кажется, мне что-то даже хотелось сказать о православии. Ок, сказал я в итоге, ай лайк грик мьюзик вери мач. Ай синк, ю ар нау вери тайд. Оу йес, ответила гречанка и нежно мне улыбнулась.
Потом я шел через ночь в отель по берегу моря. Мне было грустно из-за разлуки с гречанкой, но был такой сильный чудный ветер - то ли с моря, то ли с гор, в общем, он меня держал и утешал.
Пэ. Сэ. Я пишу это и думаю - да здравствует лето. И вы здравствуйте, с вашими загорелыми телами, нелепыми мечтами и глупым счастливым смехом. Будьте счастливы, друзья. И живите подольше.
(О как - ебаноГО! оцените, графоманы)
И вот стоял я в сумерках на берегу моря и пытался объяснить одной гречанке, что я чувствую. Чувств было много. У молодой гречанки из Салоник были чудные усталые темные глаза на поллица, которые напоминали мне о школьных уроках истории и каких-то расписных черепках, нос, ну вот ей-богу по всем правилам переходящий прямо в лоб, и чудный голос, которым она последние четыре часа развлекала посетителей созопольского ресторана. Ко всему этому богатству прилагались четыре грека, знойно играющие на бузуки и поющие сладкими умоляющими голосами. По-английски они понимали только выражение "ок".
Не то чтобы у меня к этому моменту язык заплетался от ракии, нет. Просто английские слова повылетали из головы, все время лезло вездесущее болгарское "всичко" ну и пр. А усталая гречанка терпеливо и вежливо ждала, когда я закончу свою несвязную любовную песнь. Кажется, мне что-то даже хотелось сказать о православии. Ок, сказал я в итоге, ай лайк грик мьюзик вери мач. Ай синк, ю ар нау вери тайд. Оу йес, ответила гречанка и нежно мне улыбнулась.
Потом я шел через ночь в отель по берегу моря. Мне было грустно из-за разлуки с гречанкой, но был такой сильный чудный ветер - то ли с моря, то ли с гор, в общем, он меня держал и утешал.
Пэ. Сэ. Я пишу это и думаю - да здравствует лето. И вы здравствуйте, с вашими загорелыми телами, нелепыми мечтами и глупым счастливым смехом. Будьте счастливы, друзья. И живите подольше.







